«Куда он убит? Вот он». Большое интервью с замкомандующего группировки «Восток»

Узкий коридор администрации в райцентре Улетовского района, конечно, не рассчитан на такую толпу: мест хватает не всем, кажется, во всём здании просто нет столько стульев, люди стоят вдоль стен, в руках бумаги — это документы и письменные обращения. «Вы просто так и расскажите генералу, он поймёт», — объясняет женщине один из офицеров. Это психолог, он первый сталкивается с эмоциями и начинает работать ещё в очереди.

Внутри кабинета, где ведёт личный приём заместитель командующего группировки войск «Восток», генерал-лейтенант Роман Греков, — много столов в ряд. С одной стороны глава Улётовского округа, военком, специалисты администрации, военные с другой. Всё самое важное происходит у военных: они за пару минут получают данные о выплатах, наградах, пенсиях. «Доложите», — кивает Греков своим. И сразу же: «Сидя».

— Вышла с вашего приёма под большим впечатлением: вы прямо в моменте даёте информацию, за которой иногда люди безуспешно ходят по всем инстанциями, и снимаете часть вопросов прямо в диалоге.

— Я могу пояснить, как это делается. Это система персонального учёта «Алушта» для Вооружённых сил. Она ставится в основном в кадровые органы, но у меня в военно-политическом управлении тоже стоит. Она носит защищённый характер, база данных закрыта.

По большому счёту, в ней видно личное дело военнослужащего: все этапы прохождения службы, фактические данные по его финансовому положению, всё, что значимо в его жизни как гражданина и военнослужащего. База постоянно обновляется. Поэтому у нас есть специалисты прямо с такой военно-учётной специальностью — оператор базы данных. Всё, что вы вчера видели, это обмен данными: ребята делают запрос, те дают ответ.

— Андрей, спокойно. Я понимаю… Что военкомат скажет, куда обращались? — В 36-ю бригаду делали запрос. Исходящий 09.01.25, повторно 17.10.25. — Понятно, ничего не делали. Ну, теперь придётся поработать. Андрей Иванович, надо время. Уж столько ждал, потерпи ещё немного, хорошо?

(здесь и далее диалоги с личного приёма)

— А можно это без вас сделать в регионе? Чтобы можно было куда-то прийти и всё выяснить про судьбу своих родных, про то, где орден, выплаты. Не ждать, пока приедет генерал-лейтенант Греков?

— Связывать это с моим появлением неправильно. Но сами поймите, регионов много, объём огромный, с учётом того, сколько людей, оторванных от пунктов постоянной дислокации, выполняют задачи, здесь остаётся тот набор командного звена, кто обеспечивает повседневную деятельность, внутреннюю работу. Мы не расширили здесь свои штаты.

— То есть пока так без вас нельзя?

— Нет-нет-нет, можно. В прошлом году в нашем округе мы решением командующего создали военно-социальный центр: всего привлечено 849 специалистов по всей вертикали — от штаба округа в Хабаровске до каждой воинской части. Выделено шесть организационно-штатных групп. Мы год проработали в этом режиме, это условно внутриокружной эксперимент, и он в целом доказал свою эффективность.

Когда год назад начинались эти поездки по регионам, они не были такими. Не было такого большого опыта личного общения, это сейчас всё меньше и меньше случаев, которых мы до этого не видели. И вот именно здесь мы зафиксировали опыт, когда можем начать эту методику описывать: будет создан документ, где пропишем алгоритмы работы, сюжеты, которые возникают, поведенческую сторону, и будут создаваться группы, подобные нашей.

Для меня очень важный показатель, который ложится в оценку работы: была агрессия на приёме или нет? Вы вчера её сильно ощущали?

— Нет.

— И я нет. Никто не бросался, не кидался, не кричал. Да, плакали. Но они улыбаться должны, что ли? Есть события, которые без слез никак. Но персонифицированной агрессии на конкретные государственные органы, на власть, на Вооруженные силы, на происходящие события нет.

— Когда вы в январе приезжали, была больше?

— Конечно. И было больше обращений. В этот раз серьёзный процент — это благодарности. И это тоже объясняется тем, что мы в январе здесь заложили, по большому счету, и чем занимались в течение года, контролируя работу по этому направлению.

— Почему некоторые вопросы остаются нерешёнными?

— Они решаются, просто не так быстро. Вчера, если вы обратили внимание, женщина спрашивает: «А почему нам не сообщают?». А мы смотрим на дату и понимаем, что месяц еще не прошел. Она, конечно, не виновата в том, что предъявляет претензии, почему это не случилось на следующий день. Но в любом случае это вопрос финансовый.

Там, где деньги, очень большая юридическая и личная ответственность. Никто не заплатит, если не будет документа Минобороны, который лежит в основе реализации этих социальных гарантий. Он должен быть оформлен, заверен, доставлен почтой. Его нельзя просто в Telegram отправить. Это же персональная вещь, которой можно и больно сделать. А речь идёт об охвате огромных пространств. Из любого населённого пункта уходили ребята, везде живут их родные.

Многие же хотят, чтобы все-таки восторжествовала общечеловеческая справедливость: например, люди в браке не были, но на протяжении 20 лет любили друг друга, дети есть. И вдруг он детей признал, а её — нет. Я по-человечески это понимаю, но юридически мне никто не дает возможности ситуацию изменить. Мы можем остаться только в поле правовом. А человек требует какой-то высшей справедливости. Как это сделать, я не знаю. У них двоих был такой шанс, а у меня нет.

— Прошу сына закрепить в трудовом районе. Нужны же везде руки. — Нужны, да. — Уже муж погиб. Прошу войти в положение. — Не плачьте.

— Вы приняли порядка 300 человек за неделю. Если структурировать, с чем приходят люди, то какая самая частая проблема?

— Первая — обновление информации по извещению без вести пропавших. Это естественно, потому что надо понять просто эмоциональность и состояние людей. Мы знаем, что они придут обязательно. Их не очень много, но они всегда в этом ожидании томительном, понимаете?

И придут те, кто сомневается в том, поступили ли финансы. Их, причем, волнует не тот факт, что денег ещё нет, они просто хотят подтвердить. Потому что простому человеку разобраться в этой системе реализации социальных гарантий, даже только в финансовом блоке, сложно. Иногда в силу возраста, иногда образования или недоверия к власти как таковой, сформированным какими-то собственными мифами.

Бывает, не могут отделить одну выплату от другой, если они пришли комплексно. Или, допустим, случай: было 7 человек, на которых делится, учитывая их степень родства, выплата в размере 100 тысяч, люди их ждали отдельно, а они пришли вместе с другими деньгами, и их просто даже не заметили.

Третий вопрос — награды. Например, командир сказал человеку: «Представим тебя к награде». Он сообщил домой. Бывает, что после этого наступило печальное событие, срок прошел небольшой и материал не прошёл все эти инстанции до президента. А бывает, наоборот, приходит родственник, и оказывается, что у его близкого человека не одна награда, а две. Мы эти ответы даём тут же.

А поскольку этот вопрос в том числе и финансовый (надо, чтобы деньги попали конкретному человеку), еще смотрят на соответствие статута награды совершённому подвигу, чтобы это было описано чётко, и не было ситуаций, когда наградили, но не того и не тем.

— Вы же понимаете, взрослые люди, с 9 классами образования, они умеют читать, они самостоятельно подписали контракты с Вооружёнными силами. Хотя мне кажется, вашему ребенку там делать нечего. Это хорошо, если им деньги не заплачены. — Не заплачены. — Давайте будем спасать ваших детей. Дети, блин… Как говорится, Гайдар в этом возрасте полком…

— Очень много значит информационное обеспечение: нельзя создавать ситуацию, при которой человек получил информацию не от нас. Потом себя в ней убедил, она искажённая, из интернета, от мнимых каких-то сослуживцев, которых он назвать не может. Иногда говорят чудовищные вещи, начиная с того, что мы зимой — она об этом знает точно, ей прислали фотографию — солдат без зимней одежды отправляем на боевую задачу. Я просто знаю, что такого не может быть. А она уверена. С такими людьми тяжело работать, они не верят. К счастью, их немного.

Пришла женщина на одну из бесед в очень негативном моральном состоянии, на грани перехода в психологическую проблему. Она убедила себя, что муж не погиб, а убит. Что это сделали сослуживцы. Началась такая история некрасивая, что дома больной ребёнок, всё это достаточно эмоционально и громко. Это потребовало принятие решения на месте, её просто отпускать нельзя было. Я подозвал офицера, говорю: «Срочно за дверь, ищи». Ну, надо понимать, что у нас там случилось. Как этот эпизод описан документально. Так она через 30 минут с ним по телефону разговаривала. Человек живой. Просто дозвонились в конкретное подразделение, и командир говорит: «Куда он убит? Вот он».

— Что она вам сказала?

— Ну, ушла без слез. Я вечером заметил её на концерте (Греков возглавляет вокально-инструментальный ансамбль группировки войск «Восток» «Мы Есть Мы» и играет на барабанах — Прим. авт.), сидела в первом ряду. В общем-то, это был ответ. Мы ее потом обняли, всё хорошо.

Или, например, на публичной встрече задают некорректные вопросы из зала. Мы подходим после с работниками прокуратуры, иногда с федеральной службой безопасности — давайте теперь разбираться. А человек уже не в публичном пространстве говорит: «Вы меня неправильно поняли». Но мнение она сформировала своим вопросом, сомнения какие-то у людей могли зародиться.

Вот это всё почему происходит? Потому что мы вовремя не ответили на их вопросы. И не надо ждать, пока человек сам к нам придет в воинскую часть, мы должны с этого периметра выходить к ним и разговаривать.

На самом деле реальных проблем немного, но не надо давать им копиться, затягиваться, не надо создавать условия для того, чтобы формировался какой-то негатив.

— Вот он признан без вести отсутствующим. Ну ведь не может человек просто пропасть? Он где есть-то? — Я не знаю. Честно скажу. Вы меня не ругайте за это.

— Часто ли вам приходится говорить, что вы не знаете?

— Об этом надо сразу честно говорить. Если сразу не знаю, буду разбираться. И вот что мы ещё поняли: да, сохранять последнюю надежду — это вроде как бы благородная такая миссия, но, вы знаете, она же ни к чему хорошему не приводит. Люди обман при таком близком контакте тоже сразу чувствуют, и не надо выдавать желаемое за действительное, создавать иллюзии.

В принципе, если мы знаем, допустим, обстоятельства или понимаем по району выполнения задачи, или я просто видел собственными глазами и понимаю, в каком эпизоде находился этот без вести пропавший, мы сразу говорим в личной беседе, что готовьтесь к самому худшему и шансов немного.

— Видела, что в московском фонде «Защитники Отечества» в очереди работают психологи под видом юристов. Потому что к психологу стремно идти, я же не псих, а на консультации у юриста можно и другие тревоги рассказать. Как будто бы к генералу идти нормально. Вы видите какие-то симптомы ПТСР у людей, которые к вам обращаются?

— Ну, наверное, сказать, что вообще такого не бывает, нельзя. Но мы, видимо, просто так воспитаны, в таких традициях, что-либо нам действительно это не надо, либо мы ищем другие пути психологического регулирования.

— Мужчины не плачут, мужчины огорчаются?

— Да, понимаете, если в западной модели это на другом уровне, у каждой семьи свой психолог, и это считается, собственно говоря, нормальным, то мы по большому счету более закрыты. Если такая схема выбрана московскими коллегами и она работает, ну почему нет?

Но вообще какую-то психологическую подготовку должны проходить все люди, которые работают на подобных направлениях. У меня нет психологического образования, но у меня в группе есть человек-профессионал, я и наблюдаю за ним, и занятия он проводит, и я улавливаю и направление, как действовать, и учусь, в первую очередь, наверное, терпению.

— Ну вот у вас был один дом. Он сгорел, я понимаю. Вы хотите, чтобы вам построили три. Но вы же до этого события жили в одном? Вот мне 55 лет, я с 15 лет служу, у меня квартиры нет, стою какой-то там в очереди.

— Бывает, что вас бесят требования людей? Например, женщина говорит, что у меня сгорел один дом, но нас надо обеспечить тремя домами?

— Нет. Я не считаю, что человек не имеет права задать вопрос, он это право использует. Мне понятна её проблема. Если меня бесит, зачем я тогда пришел на эту площадку? Если посмотреть на это с обратной стороны: то есть человек пошёл Родину защищать и кровь проливать, и мы воспринимаем это нормально, а вопрос, может ли он воспользоваться чем-то со стороны государства, меня должен раздражать. Почему?

— А вообще часто спрашивают про льготы, которые не положены?

— Да нет, не часто. Опять же, это же индивидуальная тематика. Вы знаете, ведь на самом деле у нас есть такие примеры: вот недавно губернатор Хабаровского края Дмитрий Демешин сказал, что край готов предоставить три квартиры в новостройке участникам специальной военной операции. Это их полномочия, но мы участвовали в подборе людей, обладая базой персональных данных.

Тут надо было учитывать не только заслуги человека на поле боя, надо было еще понять его социальную проблематику. Мы нашли ребят, двое из троих с ампутированными конечностями, при этом семьи с достаточным количеством детей. И у ребят отсутствовала перспектива собственного жилья по каким-то там причинам. Сложили все эти факторы, получилась красивая история. А ведь на самом деле это же тоже было им не положено, но пошли навстречу.

— С другой стороны, это же создание прецедента.

— Ну, это тоже как сказать. Это помощь. Вы всегда, если захотите кому-то помочь, найдете того, кому эта помощь нужна. Потому что людей много, судьбы разные, ситуации, в которые люди попадали, тоже разные, сложные. Иногда даже описать тяжело, можно прочувствовать только.

— Я прошу, чтобы ещё раз провели ВВК. Мой брат после операции. Я считаю, его можно комиссовать уже по состоянию здоровья. Но его направили снова. — Будем разбираться. — Спасибо вам большое. — Пока не за что.

— Про вас говорят: «Замполит». Я переспрашивала — ну, в каком смысле замполит? Как бы как политрук? Говорят — скорее, комиссар. Кто вы на самом деле?

— Да я просто выполняю свой долг, я его так чувствую. Но вообще основная моя работа — это обеспечение боевой устойчивости военнослужащего с точки зрения морально-политического, психологического состояния.

Вы знаете, что ложится в основу выбора опасной профессии? Чтобы человек выполнял задачи с риском для жизни? Лётчик, например, или моряк. Вот как вы думаете, каким словом можно это обосновать?

— …

— Я подскажу. В служебной характеристике морского офицера, когда он выпускается из военно-учебного заведения, пишется: «Море и морскую службу любит». «Любит» — это формулировка устойчивая. У летчиков примерно то же самое: «Лётную работу любит, летает с большим желанием».

Здесь в боевой обстановке, в которой мы находимся, сказать, что человек это любит… Ну, это любить просто невозможно. То есть мы говорим о долге. Это уже не выбор самостоятельный, а то, что он делать обязан.

И тут надо сформировать в нем эту убежденность. И дальше разбить на какие-то определенные составляющие, которые обеспечат ему выполнение задач. Начиная с количественного состава подразделения и соответствия их специализации характеру выполняемых задач. Допустим, требуется 10 человек. Это точно условно пулеметчик, гранатометчик, стрелок, радист? Полностью ли все у них есть? Будет ли человек выполнять задачи при температуре минус 25, если у него условно варежек нет? Вообще это возможно?

— Будет, но невозможно.

— Невозможно просто, он её не выполнит. Соответствует ли его подготовка характеру выполнения задач? То есть, ну мы же не будем заставлять прыгать с парашютом человека…

— Который ни разу не прыгал с парашютом.

— Да. И у которого парашюта нет. И который, например, не верит своему командиру.

— Выходит, это такая военная пирамида Маслоу, где внизу обеспечение, а наверху долг?

— Да, и мы любому подразделению, выходящему на серьезные задачи, и это большой труд большого количества людей, даем оценку и докладываем: готовы к выполнению задач. Или: ограниченно готовы к выполнению задач. Это значит, что надо что-то устранить. Было и такое, что мы говорим: нет, они не выполнят задачу, не готовы на текущий момент.

Ну, у противника своё мнение, понятно, и эта оценка, которую мы даем подразделению, она в том числе и должна учитывать, способно ли действовать это подразделение в ситуации, которая сложится не так. Это личный разговор с командиром, с ним говорят наши специалисты, я сам выхожу на контакт. Надо задать ему неудобные вопросы и посмотреть на реакцию человеческую, понять, к чему он психологически готов.

На олимпиаду можно выставить человека, который не готов? Способна победить хоккейная команда, которая не верит в себя? Я говорю о полной уверенности в том, что задачи выполнимы, что люди друг друга готовы поддерживать, что это подразделение как боевая единица отрывается от основного коллектива и готово действовать самостоятельно. Это можно даже почувствовать энергетически.

И мы не на процессе должны концентрироваться в выполнении задачи, нам результат нужен. Вот это не все понимают. Бывает, говорят: «Им всё равно, отправили кого-то куда-то». Основная задача — это не отправить кого-то куда-то. От любого тактического эпизода зависит большое и целое. Ну это просто так нельзя в спорте, так нельзя и на войне, понимаете. Там, где состязательность, там нужен результат. Победа, она не может быть у двух сразу, она одному достанется.

— Он поехал в суд по алиментам, оказался в военкомате. Звонит — я подписал контракт. И он был в алкогольном опьянении. Скажите, зачем армия берет пьяных людей? — Я не знаю. — Мне в военкомате говорят — а зачем он у вас пьет? А зачем вы его отпустили? А я что, ему наливала? Мне что, его в подполье прятать? — Просто, понимаете, у всех этих вопросов есть другая сторона. И родственники не всегда могут её принять. Вы за них переживаете, а они сами это всё делают. И контракты подписывают. И пьяные оказываются все почему-то.

— Вы вчера четырежды за приём сказали: «Безобразие». Все разы не в самых простых ситуациях, в которых у родственников претензии к армии.

— Безобразие, знаете, в чем заключается? Оно не в том, что я в это поверил, а в том, почему вопрос дошел до этой черты. Неужели за всё то время, пока он не попал ко мне, никто не мог этим вопросом заняться, разобраться и объяснить истинное положение дел?

Я иногда не понимаю. Вот товарищ военком сидит, вот воинская часть там дислоцируется, трудно кому-то объяснить, что ли, что произошло? Даже если этот вопрос криминальный, у нас даже на территории ведения боевых действий есть следствие, прокуратура. То есть я понимаю, что я сейчас просто в очередной раз открою документы, увижу эту картину, как она выглядит на самом деле, но почему до меня никто это не смог сделать?

Правда, еще раз подчеркну: часто и человек не хочет верить в то, что его близкий совершил ошибку, проступок, и ищет ему оправдание. С другой стороны, а это разве хорошо, когда отказываются от любимого человека? Очень важна надежда на возвращение в нормальную жизнь, когда его продолжают любить. Не поддерживают в ошибках, безусловно, но сохраняют к нему доверие. Это такая сложная история. То самое преступление и наказание.

— Мы поспорили с Захаром Прилепиным вот про что: он говорит, что когда участник СВО после возвращения убил, изнасиловал, совершил какое-то правонарушение, то писать в СМИ о том, это участник СВО — значит, дискредитировать всех, кто не убил и не изнасиловал.

— Думаю, он имел в виду, что не надо акцентировать на этом внимание потому, что этот случай может быть единичным, а пятно бросит на всех, и люди начнут бояться. А вообще надо отличать. Вы думаете, что все, кто участвует в специальной военной операции, они все выполняют долг с оружием в руках?

— Да.

— Это огромная машина. Вооружённые силы, ведущие боевые действия, — огромный механизм, в котором на конце этой стрелы, на острие находится вот тот самый боевой инструмент. Но процентное отношение людей, которые выполняют задачу на переднем крае, к общему количеству людей, участвующих в СВО…

— Ну, какое?

— Ну, процентов 5-6. Я вам честно говорю. Может быть, даже меньше. Потому что остальные люди занимаются вопросами обеспечения, подготовки, ремонта и так далее. Это огромный механизм. Это водители, медики, связисты, люди самых разных профессий. То, что они жизнь подвергают опасности на территории, потому что они все могут являться объектом огневого поражения, это другой вопрос. Там опасно, опасно везде.

На каких-то участках человеку не надо обладать великолепным здоровьем, быть суперподготовленным спортивно. Он просто умный, и этого уже достаточно. Он просто талантливый, этого тоже достаточно. А набор качеств штурмовиков… Вы понимаете, люди там пишут стихи, пишут песни, рисуют картины. Они здесь потом к детям ходят, не надо их демонизировать.

— Надо ли говорить о случаях предательства на войне? Например, человек сдавал позиции своего подразделения противникам, и это привело к потерям? Или их правильно замалчивают?

— Наверное, в событиях подобного рода нельзя исключать наличие такой категории людей, которые предают свою Родину по каким-то причинам. Если мы как государство содержим такой элемент, как департамент военной контрразведки. Если предательство — это системная базовая основа, это, конечно, катастрофа. А если это случай, тем более отслеженный и в некотором смысле публичный, то надо, наверное, может быть, об этом говорить и на этом строить работу? Если мы его просто спрячем, скроем и признаем, что всё так, как не есть на самом деле, мы правильно поступим?

Мы про это тоже снимаем фильмы про Великую Отечественную войну, пишем в книгах. Мы же не стеснялись показывать эти отрицательные образы. Они в том числе формируют сознание, что это неправильно. И к чему это привело. И почему это плохо.

— У вас семь детей? Я такого даже не встречал по нашим частям, чтобы было семь детей. А кто помогает? — Сама. — Сколько самому младшему? — Два. — А старшему? — Четырнадцать. — Понял. Будем разбираться. Другой вопрос, как он туда попал с семью детьми… Но вообще я знаю как, часто сами скрывают.

— Пока мы говорим про ту войну. Какая книжка про Великую Отечественную лучшая?

— «Повесть о настоящем человеке». Я в этом убежден. У меня есть опыт личного общения с Алексеем Петровичем Маресьевым. Для меня это была большая жизненная удача. Я служил на Северном флоте, в отдельном противолодочном авиационном полку, в городе Североморске. Был молодым офицером, года 23−24. К нам подошёл командир, тогда нам казалось, он очень уже возрастной, ему было едва за 40, говорит: «Роман, ты в отпуск куда едешь?». — «В Москву». — «Слушай, надо найти в Москве Маресьева, он живой. Только книжки найди где-нибудь, пусть он нам распишется».

Я, честно говоря, даже не знал, что он жив. Книжку читал, конечно. Сделали ему подарок: адрес памятный, фотографию нашего самолета, на котором летаем, ребята расписались. У меня был жив тогда мой дядя, ветеран Великой Отечественной войны, он говорит мне — конечно, он зампредседателя комитета ветеранов Великой Отечественной войны, Гоголевский бульвар, дом 2. Нашёл мне телефон по ветеранским связям. Я звоню: «Разрешите к вам прибыть от лётчиков-североморцев?» Он говорит: «Ну приходи».

А я не могу найти книги. Свою нашёл дома, перечитал, ко встрече готовился. Потом обошел все районные библиотеки своего района. Это был 1994 год, и их убрали в запасники. Потому что убрали и из школьной программы. Понимаете, что творилось вообще?

Отправился в Российскую детскую государственную библиотеку, говорю директору, что у меня встреча завтра с таким человеком, пожалуйста, помогите. Мне говорят: «Вы погуляйте, приходите через часик-полтора, может быть, в хранилище найдём». Я думаю — надо девчонок отблагодарить, пришел с тортом, они тут же поставили чай, книжек восемь экземпляров мне подготовили, в дар просто. И случился разговор, который я тоже запомнил на всю жизнь.

Они говорят: «А вам не кажется, что вот в этом произведении нет ничего противоестественного? Ну, а что тут героического? Человек боролся за свою жизнь». А у меня было что ответить. Я говорю: «А для меня подвиг не в этом. Вы не нашли подвиг в этом произведении. Человеку, который уже без ног, предложили остаться в учебном полку. По большому счету, не подвергать свою жизнь опасности. А он пошел на фронт. Хотя имел право этого не делать».

И вот я захожу в кабинет Маресьева, я был в форме, форма морского лётчика морская, кремовая рубашка, черные брюки. У Маресьева голос бодрый, шутит: «Моряк, а ты не ошибся?» Я говорю: «Я не совсем моряк».

И я его спрашиваю про лобовую атаку на истребителе. А он говорит: «Автор написал про одну, а у меня их было две»». А он летал на протезах с привязанными к педалям ногами, иначе не выходит управлять машиной. Он два раза выходил с противником один на один и оба раз побеждал. А шанса выжить у него в этой ситуации вообще никакого. То есть если бы что-то пошло не по сценарию боя, он самолёт покинуть не мог, ноги привязаны. Представляете?

— Нет. Не представляю.

— Ну вот и я не представляю. Меня тогда очень поразило, что люди думают, будто подвиг в том, что он выжил.

— Вот пришёл гроб, мне сказали не открывать, я не открыла. А потом в карточке награды другой жетон. Вот его жетон, а тут указан совсем другой номер. И… ну, я не уверена, что это мой сын. И если бы я тогда знала, что так будет, я бы открыла. А теперь говорят про льготы, но я могу и сама дрова наготовить, только докажите, что это мой сын. — Хорошо. Вернее, ничего хорошего. Смотрите, кто-то допустил ошибку в карточке.

— Что реально нужно на передовой? Сети нужны?

— Конечно, нужны. Это расходный материал, их не может быть много. Мы реально очень благодарим за БПЛА. У нас много своих, но они никогда не лишние. Они никогда не лишние, потому что их не может быть много, потому что хорошо, когда их много. Срок их существования и жизни тоже ограничивается и противником, и оператором, и условиями их использования.

— Письма?

— А это работает однозначно. Два примера из практики. Я, в принципе, это рассказываю даже со сцены, не стесняюсь. У меня была личная реакция один раз на грамоты, которые подготовили к Дню танкиста. Вот я вручал там ордена, медали и грамоты. И мне так как-то внутри… Думаю, ну, грамоты сейчас, может быть, не совсем современно… Но я просто хотел, знаете, чтобы было больше наград. Но потом смотрю: идет такой маленький концерт полевой, а они все вот так вот читают грамоты. А там написаны слова про него и его фамилия большими буквами, а у каждого своя социальная биография, своя история. И мне потом сказал замполит в подразделении, они все пришли, грамоты эти принесли и в свои рюкзаки положили. То есть никто не расстался с такой оценкой своего труда.

И второй момент, Ирина Ким предложила проект, который тоже меня потряс до глубины души. «Письмо из будущего». Говорит, мы попросим в подразделениях наших ребят написать письмо деду-участнику войны. У меня были сомнения, я подумал о том, что наши люди давно не брали ручку в руки и бумагу. Вот эпистолярный жанр сейчас остался, наверное, только в школе. Оказалось, это не так. И мы даже из этих писем сделали такой стенд и показываем всем главам субъектов, всех гостей подвожу к этим письмам. Посмотрите, как это можно объяснить словами? У меня вот комок к горлу подходит.