
По мнению Владимира Глазунова, ностальгия — очень теплое чувство
Телеведущий и режиссер Владимир Глазунов провел все детство в Якутии, а потом уехал в Москву и связал свою жизнь с телевидением, но не остановился на этом. Он начал читать стихи, а потом и ставить моноспектакли, с которыми ездит по всей России. Накануне спектакля «Асадов» в Чите он побеседовал с редактором «Чита.Ру» о своем детстве в Мирном, советском прошлом и щемящем чувстве ностальгии, которое останется с нами навсегда.
Ниже приводится отредактированная расшифровка «Редколлегии» от 2 ноября.
— Я родился в Иркутске. Только меня родили и сразу же увезли оттуда. Я там практически не жил. Поэтому, когда я приезжаю в Иркутск и мне говорят: «Ну, вы же наш, вы же местный», я отвечаю: «С одной стороны, ваш, а с другой стороны, я ощущаю только какую-то энергетическую связь с этим городом, с этим краем. Пуповина здесь зарыта, поэтому я, наверное, чувствую, что здесь какая-то энергетика есть».
У меня мама из Усолья-Сибирского, это недалеко от Иркутска. А отец из Подмосковья. И вот они поженились, поехали на комсомольскую стройку. Папа — инженер гражданской авиации, и его направили строить аэропорты: Мирный, Ленск, Нерюнгри. И вот в городе Мирном мы оказались. Ненадолго вроде бы приехали — заработаем и уедем, на благо страны, родины советской, а оказалось, что на 17 лет.
— Как вам было в Мирном тогда?
— Хорошо. Мне казалось, что это прямо город-город, несмотря на население 40 000 человек. Молодой, современный, развивающийся. Девятиэтажки, которые начали строить, — это были небоскребы по тем временам сумасшедшие. А мы жили вообще в засыпухе, в таком частном доме — между досками его засыпали каким-то шлаком, чтобы утеплить. И снег поднимался до самых окон, и иногда было не видно света. Первое время мы так жили, таким было мое детство.
Телевизор был исключительно местный, Мирнинское телевидение. И все равно меня завораживало. Женя Кочергин, в дальнейшем прославленный диктор Центрального телевидения, он и сегодня жив, слава Богу. И Инна, не помню уже, какая фамилия. Я смотрел на них завороженный и хотел туда, в телевизор, в ящик.
А потом появилась вторая программа — Российское телевидение нынче называется. А потом учебная появилась, почему-то первая до нас не доходила, центральная. А потом и первая появилась, и я понял, что вообще какая-то магия в этом ящике существует. И, оказывается, есть огромный мир. Не только глазами Синкевича можно смотреть, а глазами еще каких-то людей. Короче, для меня это было хорошо.
— Вы много работаете с ностальгией. Я в 81-м году родился, и мне часто знакомые говорят: «Андрей, да ты не видел Советский Союз. У тебя хорошие воспоминания только потому, что это было твоё тёплое, светлое детство рядом с любимыми родителями. В Советском Союзе было плохо». А я ничего плохого не помню. Помню только хорошее. И, судя по тому, о чём вы говорите и какие проекты вы делаете, у вас тоже про хорошее. Вот это наше ощущение хорошего — это потому, что детство наше было хорошее, родители были молодые или действительно страна была великая, прекрасная, и мы зря её потеряли?
— Мне кажется, ностальгия вообще, в принципе, само понятие, слово, чувство — это про хорошее. Сама ностальгия — это тепло. Для меня она остается солнцем абсолютным, светом, теплом. И не только потому, что советская страна была великая и большая. Мы были молодыми, это было наше детство, родители были живыми, они были рядом, друзья были, возможность познать этот мир. Вот ты же это вспоминаешь в основном, когда говоришь про ностальгию.
А потом уже только ты вспоминаешь Гагарина, съезды, пионерию, ещё что-то. Эти воспоминания, исторические факты, разумеется, незыблемы, разумеется, они вехи. И страна была великой, масштабной, огромной державой, большим красным полотном на карте, которую все боялись абсолютно. Это сейчас мы немножечко другие, мне кажется. Тогда это была мощная держава, империя, которая, как и все империи, не вечна. Разумеется, она рухнула. Такова судьба, но, на мой взгляд, рановато.
— А вам нравится жить в современной России?
— Конечно. Я люблю страну твою. У меня есть спектакль «Есенин». Там есть такая фраза: «Я люблю Родину, я очень люблю Родину, хоть есть в ней грусть и ивовая ржавь. Приятны мне свиней испачканные морды и в тишине ночной звенящий голос жаб». Я люблю Родину.
— А есть что-то такое потерянное после развала Союза, что особенно жалко?
— У меня есть такие вещи, прежде всего связанные с молодёжью. Вот я наблюдаю за нынешним молодым поколением и, к сожалению, почему-то провожу аналогии с тем, как мы жили, несмотря на то что у нас всё-таки было немножко такое «Шагом марш, строй, пионерия, комсомол, рапортуем, давай, политинформация и так далее». Но не только это объединяло.
Всё равно было какое-то монументальное образование, более сильное, на мой взгляд. Оно не менялось каждый год. Не нужно было менять учебники, всё время адаптироваться под новые веяния Министерства образования и так далее. Были какие-то кружки, которые вовлекали, педагоги, которые вовлекали. Сейчас, мне кажется, сложно молодому поколению адаптироваться к современной, даже школьной программе, немножко ослаб вот этот уровень педагогического класса.
— А что принципиально лучше сейчас?
— Любой человек сейчас обладает или может обладать, будь на то желание, таким количеством информации, о котором мы, советские люди, не могли помыслить. Раньше только записаться в библиотеку, прийти эту книгу достать, с каким-то трудом сидеть, выписывать и каким-то образом в голове систематизировать эти знания. Сейчас молодёжь их не систематизирует абсолютно в голове. Зачем? Этот объём информации есть, ты его отработал, выкинул. Что-то остаётся, что-то оседает. На самом деле, по большому счёту, мало что оседает.
— Ну, я думаю, молодежь разная сейчас.
— Я не ругаю молодёжь. Я не такой старенький пердун, простите, чтобы ругать молодёжь сегодня. Нет, мне она нравится. У меня двое детей: сыну 30 лет, дочке 24. Они молодые, талантливые, яркие, образование у них хорошее, они книгочеи у меня. И Вадим постигает Достоевского с такой радостью, о которой я даже не мог подумать в советскую пору — мне было неинтересно так читать Достоевского, как интересно молодёжи сегодня читать.
Молодёжь очень разная. Она очень талантливая, она очень продвинутая, она гораздо живее, чем мы были в их годы. Но, с другой стороны, когда общаешься с конкретными людьми, допустим, в зале, на спектакле или ещё где-то, я понимаю, что объём информации слишком узок у сегодняшней молодёжи. Нет у них в голове такой информации, которой мы владеем, которая нам засела в голову ещё в молодости, и не выбьешь оттуда ничем её.
— В Советском Союзе книги издавались миллионными тиражами, но их все равно не было. Был огромный дефицит. Люди хотели читать. Сейчас эти тиражи никому вообще не снились. И это тоже вшивалось на подкорку в системе и среднего образования, и всего остального.
— На подкорку человеческой природы прежде всего вшивается то, чего ты не можешь достать, но тебе очень хочется захватить, и ты это вдруг достаешь, берешь и, конечно, активнее начинаешь погружаться в это, впитывать, потому что завтра это у тебя отнимут.
Эдуарда Асадова в советскую пору издавали огромными какими-то мифическими тиражами по современным меркам — 3 миллиона. Попробуй спроси у какого-нибудь писателя, кто вообще так издаёт сегодня. И не было этих книг на прилавках нигде. И вот ко мне приходят взрослые девочки лет семидесяти, и они приносят с собой эти тетрадки со стихами Асадова, переписанные от руки. И они сохранили эту тактильную любовь к этому тексту, к этой ручке, к этому Асадову. И они приносят и до сих пор пополняют эти свои записи.
— История с Асадовым для меня удивительная. Эти стихи для простого человека, стихи, которые позволяют, возможно, сделать шаг от простой поэзии к поэзии более сложной. А нужно ли делать этот шаг к более сложной поэзии человеку, который читает Асадова и переписывает его себе в тетрадку?
— Это всё равно что спросить: может быть, начать с «Войны и мира», а не с букваря нашу жизнь? Потому что «Война и мир» всё-таки интереснее и глубже, чем букварь. Многие начинали с простого, приходили к сложным вещам. Мы же все так учимся. Мы все начинаем с Агнии Барто, с «уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу» и так далее. С пронзительных, трогательных, душещипательных стихов. Вот что такое «идет бычок качается»? Это же детский лепет, это смешно. А нам это не казалось смешным. Для нас это было начало. Начало постижения поэзии и литературы в принципе.
— А вы ставите такую цель, чтобы для людей, которые слушают то, как вы читаете Асадова, это было ступенькой к чему-то еще?
— Не ставлю. Если это получается произвольно, то я рад. А если нет, то нет. У меня есть другие спектакли, более сложные, и эти ступени сами собой рождаются, и люди поднимаются, как мне кажется. Если взять Асадова и Бродского, это же две полярные вещи. Асадов примитивен, как его называют, прост, не поэт и так далее. Бродский слишком загнут, слишком изощрен, слишком вывернут наизнанку, Нобелевский лауреат и так далее.
Асадов — простой, советский, любимец народа, даже не зашёл к шестидесятникам, которые были самыми известными, типа Евтушенко, Ахмадулиной, Казакова, Рождественского и так далее. Бродский тоже шестидесятник, но по другой причине не попал в эту когорту. Они все жили в одно время такого воздуха советского. Тогда в шестидесятые годы открылась форточка, и стало можно то, чего было нельзя. Просто каждый занимал свою нишу, исключительно свою.
И когда люди приходят на «Асадова», а потом я говорю, что следующий спектакль у меня будет «Бродский», и они понимают уровень и качество той постановки, которую они увидели, они, конечно, придут на «Бродского». Они, конечно, вступят на неведомую для себя ступень очень плотной, очень тяжелой поэзии, которая требует какой-то подготовки душевной, внутренней и так далее.
— Немножечко верну вас к истории с тетрадками, в которые записывали стихи. Я, насколько помню, у вас была тетрадка или есть, наверное, где ваш отец записывал стихи.
— Да, есть такая.
— И вы наверняка эти стихи все помните.
— Не помню ничего.
— А вы когда читали, они вам условно все нравились или что-то вызывало противоречие? Вкус вашего отца насколько коррелировал с вашим вкусом?
— Да ни насколько почти. Мне что-то нравилось, что-то не нравилось. Честно говоря, я сожалею, что мало вникал в эту тетрадку тогда, когда мой папа был рядом, когда он был жив. Он либо выписывал, либо вырезал и приклеивал из календаря или журнала. Невозможно было насытиться литературой в советскую пору, но люди насыщались через периодику, через подписки, в наш дом приносили «Роман-газету», «Науку и жизнь», «Аргументы и факты», «Советский экран» и детские — «Пионер», «Костёр», всякие мурзилки. А газет сколько было! Всё мы читали. И среди идеологического мусора мы всё равно выковыривали что-то такое, что-то просачивалось.
— Вы много работаете с текстами, которые были написаны в несколько другие эпохи, с теми же шестидесятниками, но и с современными поэтами тоже. Как вам современная русскоязычная литература, поэзия? Воодушевляет ли вас ситуация с русскоязычным творчеством?
— Да, я другого творчества не знаю, поэтому воодушевляет, конечно. Меня тут обозвал кто-то золотым голосом поэзии, кто-то голосом современной поэзии, как только не назвали в своё время, и это прикрепилось. Сначала я сопротивлялся, а потом думаю: «Да пусть будет». У меня же нет звания народного артиста. Пусть это будет хотя бы привлекать зрительское внимание каким-то образом. Надо людей приобщать к литературе, к поэзии и так далее, к современной поэзии в том числе.
А поэтов ко мне, оказалось, вообще не надо приобщать, они очень быстро приобщились после того, как я стал публично читать стихи, мне стали их присылать просто кучей целой. Как раньше письма писали людям, так теперь в интернете, в любой мессенджер свой войди, и тебе пишут: «Вы же читаете, вот посмотрите, как я пишу». Есть хорошие, можно отделять зерна от плевел, конечно, но графоманов очень много.
— Им дали пространство. Раньше было сложно добраться до какой-то печати, а сейчас любой человек может себя проявить.
— Я всем говорю, и на мастер-классах, и молодым поэтам и чтецам, и когда выступаю на каких-то собраниях, что сейчас проявить себя совершенно легко и просто. Сейчас не нужно быть членом Союза писателей, чтобы книжоночку маленькую свою издать. И я говорю: «Ваша поэзия обязательно выстрелит, если она достойна. Не бойтесь выкладывать ее в социальные сети, не бойтесь заводить Telegram-канал или прочие какие-то свои каналы и ресурсы. Если она достойна, она дойдет и до меня, и до других чтецов, и вы сами станете публичным, издаваемым и так далее».
Я знаю поэтов, которые себя сегодня называют самыми продаваемыми, самыми популярными и так далее. Не стесняются люди этих эпитетов и званий, на самом деле таковыми не являясь. Но, с другой стороны, я понимаю, что это такой PR.
— Раньше не было никакого интернета, и люди, которые что-то хотели писать и хотели, чтобы их читали, должны были пройти семь кругов ада, наверное. И цензура в какой-то мере была инструментом отсечения условного литературного шлака, того, что вы назвали графоманством. Сейчас другая история. Ты можешь что угодно, кому угодно, где угодно писать, говорить и так далее. И в этой связи весь этот шлак оказался перед нами рассыпан. Конечно, хорошее произрастает там внутри всего. Но как лучше, как тогда или как сейчас?
— Мне всегда кажется, что все-таки лучше, когда есть возможность выбора. Чем примечательно сегодняшнее время? Есть поток информации, среди которого ты можешь выбирать. Мы потом будем искать этого поэта, который нам вдруг зашел одной строчкой либо целым каким-то произведением. Поэтому пусть это будет, до нас это дойдет все равно.
— Во всей этой своей многосложной, разноплановой работе, в творчестве находите время просто почитать вечером книжку?
— Нахожу, редко, но нахожу. Сын что-то советует, подкидывает, дочь, жена. Из последнего, что читаю: люблю Водолазкина очень, мне кажется, почти всего уже перечитал. Гузель Яхина мне нравится, например, тоже я ее люблю из современных авторов, Иванов.
— Хватает вам современников, которые пишут так, что вам хочется следующую книгу брать?
— Ну вот даже трех перечисленных — Иванов, Яхина и Водолазкина — мне хочется продолжать читать.
— У вас очень оптимистичные ответы в части русскоязычной литературы. Всего хватает: и людей, и произведений, нет никакого недостатка, условно говоря, хорошей литературы в том числе.
— Да, потому что сегодня нет жесткой цензуры, которой порой нам не хватает, о которой вы говорили, чтобы табуировано нам выдавать какие-то вещи на-гора, чтобы шлака поменьше было. А с другой стороны, опять-таки выбор позволяет и возможность авторам современным издаваться, мне кажется. Вот из-за этого мне всего и хватает.
— А как читаете — в бумаге, в электронном виде?
— Я стараюсь в бумаге читать. Мне нравится тактильное ощущение книги. Ну, опять-таки, может быть, советское во мне сидит. В электронном виде почти ничего не читаю.





