Якутский ученый планирует спасти мир мамонтовской степью. Что это такое и при чем здесь ледниковый период

Никита Зимов — настоящий ученый-романтик, который всю свою жизнь положил на проект по восстановлению пастбищ в Арктике, он называется Плейстоценовый парк. Его цель — буквально восстановить мамонтовскую степь без мамонтов ради борьбы с изменением климата. Зимов в октябре приезжал на Международную полевую археологическую школу в Чите для популяризации проекта, во время которой редактор «Чита.Ру» Андрей Козлов записал с ним интервью в проекте «Редколлегия».

Ниже приводится отредактированная расшифровка выпуска проекта «Редколлегия» от 11 ноября.

Человек убил природу. Как ее оживить?

— Насколько я знаю, ваш проект связан с попыткой реанимации того биоразнообразия, которое было в тундре в Якутске во времена, когда там жили мамонты.

— Не только в тундре. Высокопродуктивная экосистема доминировала вообще по большей части нашей планеты, в частности, мамонтовая степь была от Испании до Канады. Мы формируем и создаем не мамонтовскую степь, потому что мамонтов уже нет, но мы создаем экосистему, которая бы функционировала по тем же принципам — очень высокая продуктивная экосистема с большим биоразнообразием животных.

— Вы исходите из того, что было во времена условных мамонтов, на которых сильно повлияли наши предки, занимающиеся охотой на мамонтов. Исчезновение крупных животных привело к тому, что изменились условия, в которых работала эта экосистема. Исчезли некоторые растения, вечная мерзлота начала подтаивать, а в воздух начал выбрасываться метан. Это повлияло на климат?

— В целом, верно, но не совсем так. Есть две экосистемы. На Севере у нас есть условное высокопродуктивное состояние — с травами, злаками, с большим количеством животных, а есть современное состояние, тоже достаточно устойчивое — это мхи-лишайники, лиственницы, какие-то вечнозеленые кустарники с очень низкой скоростью биокруговорота и с очень низкой продуктивностью.

Эти две экосистемы находятся в конкуренции друг с другом. Если у травы и злаков есть животные, то они работают как армия, которая борется и воюет на стороне травы против мхов и лишайников. Трава не выдерживает конкуренции против них самостоятельно. Трава кормит животных, а они, соответственно, вытаптывают растения, уничтожают, ускоряя биокруговорот и позволяя травам и злакам получать конкурентное преимущество.

Что ест человек? Когда он проник на Север, он был уже с навыками, орудиями труда. Он стал суперхищником, который действительно снизил численность животных. Их стало мало, и трава без своей армии защитников потеряла конкурентное преимущество, из-за чего ее вытеснили мхи, лишайники и деревья.

Из-за этого у нас сейчас везде [на Севере] низкопродуктивные экосистемы с очень небольшим количеством животных. Влияние на климат, конечно, есть, но основное изменение — когда закончился ледниковый период, экосистемы исчезли и потеряли углерод. Конечно, антропогенное влияние человека на климат в последние три века больше. Мы сейчас везде рассказываем, что пастбищные экосистемы могли бы нам в будущем помочь тягаться с последствиями или даже причинами глобального потепления.

Нужны ли мамонты, чтобы мамонтовская степь ожила?

— Вы огородили территорию, завозите на нее различных животных — овцебыков, яков, верблюдов даже, которые, конечно, не мамонты, но выполняют те же функции для экосистемы. Затем сравниваете состояние до вашего вмешательства и после. Верно?

— По научной части да — мы смотрим модельный участок, где мы проводим манипуляции с местом, окрестностями, которые изначально были такими же, как на участке, но не подвергались вмешательству животных.

Мамонтов у нас нет, но мамонтовской степь называется, потому что мамонт — самое большое животное, а чем больше животное, тем больше его любят. Это не значит, что это ключевой вид в экосистеме. Во время плейстоцена (ледникового периода. — Прим. ред.) бизонов было в пять раз больше, чем мамонтов. Лошадей было в восемь раз больше, чем мамонтов. Ниша большого слона была занята, сейчас, к сожалению, ее нет, но генетики уже работают, обещают. Понятно, что это будет не скоро, но ждем, радуемся.

Задача — создать устойчивую экосистему. Мы завозим животных различных видов — овцебыков, бизонов, верблюдов, якутских лошадей, северных оленей. Мы поддерживаем их на этих территориях. Они живут за счет выпаса, а это позволяет травам и злакам получить конкурентное преимущество и всё лучше и лучше расти. Мы наблюдаем, что с каждым годом на нашей территории качество пастбищ становится лучше.

Если мы сейчас вынуждены многие виды зимой подкармливать, то в будущем наша задача выйти на условия, когда пастбища будут достаточно хороши, чтобы животных зимой уже подкармливать не надо было.

Цель с горизонтом планирования на конец моей жизни — выйти на экосистему, которая была бы достаточно большая, достаточно продуктивная и достаточно устойчивая, чтобы мы могли туда запустить хищников. Без них устойчивую систему не построить.

Если у вас есть много травоядных, а их правильно не пасти… Как обычно предъявляют с коровами: «Куда вы везете коров? От коров одно зло». От коров одно зло, если вы их неправильно пасете. Люди, как правило, не очень хорошо умеют пасти. Лучше всех умеют пасти хищники. Они делали это миллионы лет. Их задача даже не контролировать численность, а формировать правильное пастбищное поведение у животных.

Если у вас есть хищники, у вас никогда не будет перевыпаса, потому что животные никогда не будут стоять в одном месте, они будут рассредотачиваться, равномерно перемещаться. В итоге вместо деградации почв будет улучшение, увеличение плодородия, увеличение толщины почвенного слоя.

— Хищники — это тигры и львы?

— В первую очередь это волки, которые у нас в регионе есть. В плейстоцене у нас было два главных хищника — волки и так называемый пещерный лев. Когда установили геном этого пещерного льва, выяснилось, что это 100% совпадение с геномом африканского льва. Он называется африканским не потому, что он имеет отношение к этой территории исторически, а потому что львы к современному периоду остались только в Африке. Еще в XV веке львов находили в Евразии.

Вопрос не в холоде, вопрос в корме. Вот говорят: «Надо спасти амурского тигра». Чтобы спасать амурского тигра, нужно спасать не самого тигра, а восстанавливать его кормовую базу — спасать кабанов и оленей. Здесь так же. Мы можем думать про льва или про тигра, но главное — чтобы у него было достаточно кормовой базы.

— Еще медведи, по-моему.

— Медведи у нас и так есть.

— Вы их даже отгоняете вроде.

— Были в этом году проблемы, приходили, гоняли коз. Медведей в последнее время становится больше.

«Наша задача — не сделать зоопарк или какую-то огороженную забором территорию»

— То, что вы делаете сейчас локально, будет как-то в будущем масштабироваться?

— Надеюсь, будет. Наши исследования показывают, что еще в плейстоцене экосистемы были намного богаче, чем те экосистемы, которые искусственно создал человек. Разница в чём? Природная экосистема зависит только от энергии Солнца, то есть возобновляемого источника энергии, который просуществует еще многие миллиарды лет, и с ним ничего не случится. А наша цивилизация зависит от нефти, газа, угля, удобрений — а это всё очень конечно. Причем конечно на горизонте нашего следующего поколения.

Если мы сейчас восстанавливаем эти экосистемы, то мы возвращаем природное богатство, с которым мы же и сможем нормально сосуществовать.

Мы как вид жили на деревьях, а когда деревья отступили и повсюду стали пастбища, то человек как раз и стал эволюционировать в этой экосистеме. Если природа может делать экосистемы богаче, чем мы, то, наверное, у природы надо поучиться.

— У меня сложилось впечатление, да и у многих тоже, что Плейстоценовый парк — дело всей жизни вашего отца. Буду ли я прав, если скажу, что это дело и всей вашей жизни?

— Наверное, да. Я ученый, но моя деятельность как ученого направлена на то, чтобы доказать, что концепция Плейстоценового парка реально работает.

— Кто поддерживает вас в этом, работает вместе с вами? Большое количество людей?

— Нет, людей немного. В первую очередь семья, жена тоже участвует в этом.

— Она же тоже ученый?

— Она больше всеми организационными вопросами занимается, в том числе научной деятельностью, но в меньшей степени. Есть группа энтузиастов. В парке не очень много людей — ученые, охранники, егеря. Проект всё-таки не очень большой, финансирование у нас откуда придется, поэтому так.

— Не боитесь, что на вас эта научная работа прервется?

— Я очень надеюсь, что к моменту, когда я буду уходить на пенсию, потребность в человеке у этой экосистемы не будет. Наша задача — не сделать зоопарк или какую-то огороженную забором территорию, куда бы приходили туристы. Наша задача — понять, как экосистемы работают, заполнить все ниши, чтобы эта экосистема могла существовать, развиваться и захватывать новые территории без участия человека.

Сейчас у нас везде лесотундровая экосистема, низкопродуктивная. Если я сейчас брошу заниматься парком, то, скорее всего, животные без зимней подкормки разбегутся, придут браконьеры, постреляют, и всё это исчезнет.

Очень хотелось бы, чтобы за мои — сколько мне там осталось — 30 лет активной деятельности удалось создать систему, достаточно мощную, чтобы она сильно в людях не нуждалась.

Главное, чтобы не трогали. Еще нужно научить людей… Мы для чего ездим по конференциям, у нас задача образовательная — показать людям, какая была дикая природа, насколько она может быть богата, насколько она может быть полезна. Как-то нужно донести мысль, что нужно перестать воспринимать природу как врага. Для нас исторически всегда природа — это враг. Мы хотим покорить, уничтожить. Наш генетический код и привел к тому, что сейчас идет самое массовое вырождение экосистем за всю историю.

Нам нужно научиться быть рачительными хозяевами этой земли, этой планеты. Думаю, этого можно достичь только образованием.

«Дорогу осилит идущий»

— Чувствую вашу работу как некую научную романтику, которая ассоциируется с советскими фантастами. У меня есть ощущение, что вы таким образом отдаете долг природе, долг планете. Или всё-таки долг перед людьми?

— Думаю, что перед людьми. Я люблю животных, но то, что я делаю, я делаю для людей. Я делаю для своих детей и для всех, кто будет жить после нас. Я понимаю, что то, как мы сейчас управляемся с экосистемами, это не самое устойчивое. Наша цивилизация находится в состоянии, когда мы начинаем истощать ресурсы, накапливать огромное количество проблем, которые в ближайшее время выльются в какие-то катастрофические изменения. Я бы хотел этого избежать.

— Вы не чувствуете себя в научном сообществе белой вороной? Не делаете ли вы то, что не делает никто? Как относятся коллеги?

— Люди не верят, что нам удастся: времени осталось мало, слишком тяжелая задача. Скепсис такого рода. Я в этом тоже не уверен. Не уверен, что мне удастся создать эту экосистему, но уверен, что если я не буду этого делать, то мы ничего не создадим. Дорогу осилит идущий. Поэтому мы не уверены в успехе, но мы стараемся, делаем и идем.

— За счет чего вы работаете? Это гранты, может, государство где-то поддерживает?

— У нас есть функционирующая научная станция, поэтому долгие годы финансировали парк только с нее, то есть огромное количество грантов, в которых мы занимались логистикой, просто зарабатывали деньги. Есть минимальный бизнес, занимаемся, крутимся. Есть пожертвования, иногда появляются какие-либо спонсоры. Сейчас ситуация не самая простая — экономически тяжело, да и для бизнеса тема экологии в России не самая актуальная, кто-то сосредоточен на выживании. Как-то крутимся.

— Это выживание всё-таки или нет?

— Давайте так — в 90-е было сложнее. Когда в 1996 году отец основал Плейстоценовый парк, у нас ситуация была намного хуже — это было нищенское существование. Сейчас у нас есть имя, нас знают, у нас накоплена огромная материальная база, накоплен огромный опыт, как делать. Понятно, что не просто.

В этом году я сумел весной заработать денег, и летом мы поехали на судне к Таймыру ловить овцебыков. Отловили 15 телят, вернулись в парк. Это была, наверное, наша самая сложная логистическая экспедиция за всё время, но мы ее провернули. Выпустили две недели назад после карантина (разговор состоялся в конце октября. — Прим. ред.).

Мы экспедицию начали еще в прошлом году, взяли старые японские кальмароловные судна, выкинули всё, что связано с уловом кальмара, переделали во Владивостоке и с Владивостока своим ходом ехали. Хотели еще в прошлом году сделать, но в Чукотском море попали во льды и месяц там простояли, соответственно, перенеслось на этот год.

— По-моему, так никто еще не делал?

— Мы в этом плане авантюристы.

— Очевидно, что у вас были возможности уехать из Якутии, причем вы живете не в центре, а на окраине, в достаточно сложных условиях. Но вы не уезжаете и, судя по всему, не уедете. Было ли у вас желание бросить всё?

— У меня дети ходят в школу в Новосибирске, но меня, на самом деле, сильно злит, что мне часть времени приходится проводить в Новосибирске. Я бы хотел проводить больше времени именно в Якутии. Человека определяет его дело и его работа. Пока мой интерес и моя работа на Севере, я тут. Конечно, условия суровые, может, меньше цивилизации, нельзя сходить в кино…

Очень немного людей на планете могут похвастаться тем, что они ходят на работу, которая им нравится и которая полезна не только им. Поэтому совсем не комплексую.

— Вы там всю жизнь прожили, как понимаю?

— Да, но часто выезжаю. Это же не каторга — не 10 лет без права переписки.

— Вы счастливый человек в этой стези?

— Наверное, да. У меня хорошая работа, хорошая семья. В целом, наверное, всё более-менее складывается. Конечно, мне бы хотелось, чтобы вы спрашивали, а я вам отвечал, что у меня парк в 10 раз больше и животных в 10 раз больше. Понятно, что это сложности. Технически бы я хотел к своим 42 годам добиться большего, чем успел. Направление верное, но, может быть, скорость недостаточная.

А государство поможет?

— Вы со своим проектом, своим образом мысли успели, может быть, до 2022 года повыступать на международных конференциях? Как за рубежом воспринимают эту идею?

— За рубежом всегда, наверное, был больший интерес к парку, чем в России. Помню, в 2019 году к нам в район приехала съемочная группа с телеканала «Культура». Там была очень интеллигентная, очень умная журналистика. Стоим на берегу, и она берет у меня интервью. Она задает мне вопросы, и я понимаю, что не могу связать двух слов.

Это был первый раз, когда мне на русском языке задавали вопросы про климат, про углеродную нейтральность — сейчас про это знают все, а тогда даже термина такого не было. Мне на русском на эту тему было сложнее говорить, чем на английском. Потому что парк у нас в России всегда воспринимался как зоологический проект — про животных, про экосистему. На Западе, где тема изменения климата всегда была больше развита, парк всегда воспринимался как инструмент решения климатических проблем.

Наверное, ситуация начала меняться после 2019 года, когда в России начал появляться интерес к климату. После 2022 года эта тема, конечно, ушла на второй план, но всё равно присутствует.

— Как относится к вам власть на территории России? Есть поддержка?

— В целом, прямого финансирования у нас никогда не было, иностранного тоже. В основном, мы где-то зарабатывали и вкладывали. Понимаете, наш проект революционный. Государство чем занимается? Охраной природы. Есть какое-то состояние природы, мы его огородим и не дадим трогать. А наша концепция другая. Мы говорим: «То, на что вы сейчас смотрите, это не природа — это сорняками заросло, это всё было уничтожено и деградировало. И прежде, чем природу охранять, ее надо воссоздать». То есть мы очень активно вмешиваемся в природные процессы.

Это не только по стране, это по всему миру достаточно новое направление. Оно еще на законодательном уровне не очень хорошо прописано. Концепции даже такой нет, поэтому государству напрямую нас поддерживать не так просто. С другой стороны, я могу сказать, что территорию на наш проект выделило правительство Якутии, это было в 90-е годы. У нас всегда были послабления по налогам на нашу деятельность. В этом году к нам приезжал глава Якутии [Айсен Николаев] с большим интересом, он был подкован во всей научной теме, в этом плане очень образованный человек. К нам относятся лояльно. Сильно не лезут.

Когда вы занимаетесь чем-то революционным, проще это делать самостоятельно, потому что государство очень строгий и очень сложный механизм. Если вам дают государственные деньги, то это кабала, эти деньги надо аккуратно реализовывать, всё должно быть по правилам, с огромным количеством требований. Государственные деньги — это очень тяжелые деньги для реализации, особенно для таких сложных проектов на Крайнем Севере, где нужно что-то как-то организовать, принести канистру соляры и поехать дальше.

— То, чем вы занимаетесь, очень актуально для России. У нас большая часть территории — вечная мерзлота, где люди не живут и как будто бы никогда не будут жить. Когда смотришь на вашу работу, думаешь, что не факт, что всё останется так, как есть. Может быть, можно будет что-то изменить в части того, как это биоразнообразие будет выглядеть в будущем.

— Пока мы работаем на маленькой территории и собираем научные данные, подтверждающие нашу концепцию. Если выходить на большую территорию, то, конечно, это уже только с государством. Потому что это, во-первых, большие территории, а, во-вторых, это должно быть прописано на государственном уровне. Если мы везде сейчас будем выпускать бизонов, а государство не будет за этим следить, то браконьеры просто всех перестреляют.

Без образования и без государственного контроля сохранить эти экосистемы будет очень сложно, потому что они очень богатые. Давайте я сейчас пойду и деньги буду по улице раскидывать. Естественно, завтра их не будет, всё соберут. То же самое с экосистемами. Почему люди не живут на Севере? Потому что в этих экосистемах нечего ловить.

Забавный факт — в нашем районе полноценных охотников практически не осталось, есть браконьеры, но охотников не осталось. Потому что это доход не приносит — очень сложно работать. С лосями так же — лицензию получи, найди этого лося. Ты много сил и здоровья будешь тратить, а денег почти не заработаешь. Современные экосистемы вообще людей не кормят.

При этом у нас в районе есть очень большой процент людей, которые занимаются тем, что кормятся с мамонтовской степи. Эта экосистема исчезла 15 тысяч лет назад полностью, а народ ходит, бивни собирает и зарабатывает больше, чем современные охотники.

Если мы создадим богатую экосистему, то и люди там, соответственно, появятся. Здесь вопрос, чтобы люди умели правильно с ней обращаться и получать с нее доход так, чтобы ее не разрушать.

Я не против, чтобы в этой экосистеме в будущем народ занимался мясным промыслом, но этим заниматься надо так, чтобы у вас не уменьшался уровень азота, фосфора в экосистеме, чтобы почва не деградировала, чтобы экосистема функционировала и продолжала заниматься.

— А туристы к вам приезжают? Можно ли к вам приехать туристом?

— В теории можно, конечно, просто это далеко.

— А как ехать? Добираешься до Якутска, а как дальше?

— А дальше самолетом до Черского, есть прямой, летит четыре часа. Мы находимся в четырех километрах от аэропорта. Час на лодке, и вы в парке.