«Каждый раз снился взрыв». Большое интервью министра молодежи Якутии Петра Шамаева, вернувшегося с СВО без ноги

Министр по делам молодежи и социальным коммуникациям Якутии Петр Шамаев ушел на СВО в сентябре 2024 года и сейчас вернулся на свою должность с тяжелым ранением — у него нет правой ноги. Петр Шамаев рассказал 14.RU о впечатлениях от военных действий, плохом сне и своем втором заходе на пост министра.

— Как проходит ваше восстановление?

— Просто. Фактически у меня был отпуск по ранению, два месяца я в это время плотно занимался ногой. В госпитале, где я лежал, мне говорили, сколько надо ходить, показали, как делать себе массаж культи. В отпуске я всё это делал и сам старался нагружать себя физически, чтобы нога окрепла. Однако сейчас не могу найти на это времени, лишь вечером получается сделать массаж, а утром — зарядку. В настоящее время я полностью погружен в работу. Если получится, нужно в выходные договориться о том, чтобы ходить в реабилитационный центр.

Нагрузку нога более-менее выдерживает, но под конец дня бывает тяжело. Стал метеозависимым, раньше, бывало, не понимал бабушку и дедушку, как они чувствовали погоду, а сейчас сам стал таким. Сейчас нога чувствует любое изменение погоды. Впервые это почувствовал, когда летел на самолете: из-за перепадов давления это был очень сложный полет, нормально долететь смог только на обезболивающих.

Я состою в группе с ампутантами из Якутии, там парни говорят, что скоро метеозависимость должна пройти. Вообще, там мы делимся советами друг с другом. На мой взгляд, мое ранение не такое уж тяжелое. В принципе, с этим можно жить, несмотря на аллергию и постоянные раздражения на коже ноги. Сейчас нужно поднабить культю, чтобы она загрубела.

Всё равно надо заниматься здоровьем — сустав уже не выдерживает. Я думал, если буду часто ходить, то правая нога накачается и станет полегче, но культя усыхает и уменьшается, не набирая мышечную массу.

Хочется вести дневник у себя в телеграм-канале, чтобы поддержать ветеранов и своих сослуживцев, но руки пока не доходят. Стараюсь вечером побыстрее приехать домой, хотя бы к девяти, чтобы уложить детей спать, сказку им почитать, участвовать в их жизни, но времени катастрофически не хватает, даже на обеды, по сути, времени нет.

— Привыкаете к режиму работы?

— Сейчас только погружаюсь в работу, очень много встречаюсь с общественниками, заново знакомлюсь со своими коллегами, потому что некоторые уволились, а несколько хороших сотрудников уехали в Москву вместе с Игорем Юргиным.

Набираем новых людей в министерство, обучаем их. Я сам учусь новому, изучаю новые изменения, заглядываю в нормативно-правовые акты: может быть, некоторые законы изменились за год или появились новые.

Плюс к этому появился новый пласт работы — встречи с ветеранами СВО, чеченского конфликта, войны в Афганистане. У всех есть проблемы: один хочет в бизнес, второй — заняться спортом. Кто-то спрашивает, что делать, если гильза от протеза стала большой. У другого, например, быстро садится зарядка у бионической руки. Я думаю, что всем нужно помогать обязательно, братишек поддержать всё равно надо, сам очень сильно их понимаю.

Ветераны должны возвращаться к мирной жизни, особенно те ребята, которых резко отправили домой. Нужно, чтобы они не оставались без дела, им нужна работа. Где-то общаюсь, пытаюсь убедить работодателей, мол, парень неплохой.

Сейчас люди настороженны, они думают, что, раз человек с войны пришел, значит, он контуженый, опасный — так быть не должно. На самом деле это нормальные люди, взрослые, со стойкой психикой. Честно сказать, я мало встречал там молодых парней. Большинству военных за 40 или больше, все — мужчины, которые, скажем, понимают жизнь и то, как в ней бывает. Они, когда вернутся, не будут искать себе проблем.

— Какие у вас ощущения после возвращения?

— Об этом можно говорить очень долго, мне кажется. На фронте, где ты постоянно мокрый и грязный, тебе холодно, ты вечно думаешь о детях и о домашней вкусной еде. А здесь — скучаешь по ребятам, которые сейчас воюют. Это очень странное чувство, просто взять и объяснить его довольно сложно.

Я же не сразу вернулся, провел месяцев 5 в госпиталях, а там — операции, вечная боль, которая сохраняется до сих пор. Общение всё равно происходит с военнослужащими, везде одни и те же новости, темы и фотографии, будто всё еще находишься в блиндаже. У меня были выезды в Москве на экскурсии в церковь, просто чтобы погулять, и тогда ловишь себя на мысли, что это совершенно другой мир. В Якутске тоже такое было.

Есть ощущение, что люди не понимают, что там идет война. Не знаю, как описать это чувство: оно похоже на обиду, словно ты ребенок и сердишься; хочется ко всем подойти и объяснить, что происходит на фронте. Это ощущение усиливается из-за праздников и мероприятий — люди веселятся и будто не понимают, как сейчас там.

Недавно собрали на одной площадке 350 студентов и школьников, спросил их, что они знают о войне. В принципе, ребята понимают, у 75 процентов ребят кто-то из родных на СВО — брат, отец или дедушка. Но всё равно принятия этого мало, есть ощущение, что конфликт где-то далеко.

У меня еще сон долго восстанавливался. Первое время я вообще не спал, хотя думал, что это пройдет мимо меня. В какой-то момент вообще спал по 40 минут, постоянно просыпался от любого шороха. Не знаю, с чем это связано. Для сна мне нужен постоянный шум.

Снились кошмары. Каждый раз мне снился взрыв, из-за которого я лишился ноги. Снилось, как после взрыва я заползаю под упавшие деревья и как меня не могут найти. Во сне приходили погибшие товарищи. Потом просыпаешься на автомате. Но это всё постепенно уходит. Вот поэтому нужно усилить психологическую службу, надо работать с ребятами.

Мужчины не хотят идти к психологам, но это всё равно поможет. Возможно, врач не скажет сразу, что у тебя какие-то психические заболевания, а просто даст советы. Мне кажется, что нужно ходить, спрашивать, разговаривать, снять беспокойство. Это же специалист, у него есть определенные навыки.

Если в своем городе не хотите, то можете дистанционно найти специалиста в другом городе. Я думаю, это очень важно. При этом должна быть поддержка от семьи, чтобы переход к мирной жизни стал легче. Дети тоже очень помогают отвлечься.

— Игорь Юргин замещал вас. Как он справился с вашими обязанностями?

— Я думаю, он справился неплохо, большинство намеченных целей выполнил. Сейчас его повысили и отправили в Москву. С одной стороны, жалко: специалист хороший, с другой — закрепится и будет помогать родной республике. Может быть, вернется еще большим профессионалом. Главное, что создали молодежный центр «Патриот», о котором мечтали все мои предшественники; раньше проект назывался «Дворец молодежи».

С определенными изменениями и настройками под нынешнее время удалось создать молодежный центр. Хочу отметить, что за это стоит благодарить и другие министерства: мы плотно работали с ними, чтобы они дали нам свои ставки.

Наша мечта — чтобы этот центр стал местом для молодых людей, где они смогли бы отдохнуть. Это здание, в котором общественные организации могут провести мероприятия за минимальные расходы. Место, где школьники могут общаться вживую, а не через соцсети. Это, кстати, большая проблема: 70 процентов общения у детей и молодежи происходит через мессенджеры. А такие центры должны хотя бы немного возвращать живое общение. Этого навыка не хватает молодым специалистам. Очень умные ребята к нам приходят, но они не могут найти общий язык в отделе, сформулировать проект нормально и выступить.

Мы должны отходить от логики, что если есть спортзал, то мы решили проблему досуга молодежи полностью. Ведь далеко не все занимаются спортом, молодежь изменилась. Поэтому подрастающему поколению нужны места, где они могут, например, поиграть в настольные игры или в приставку, где они могут собираться и общаться круглый год.

Необходимо смотреть на молодежь не как на тех, кто занимается субботниками или дискотеками, а как на наше будущее. Это должны все понимать, начиная от членов правительства, заканчивая главами районов и наслегов. Все к этому относятся так: «Молодые, они выдержат и смогут, мы же смогли».

Вспомнил одну ситуацию. Тогда я еще не был министром. Девушка-медик поехала в район работать за хорошую зарплату, по бумагам — в благоустроенной квартире. Через год она вернулась, рассказала, что всё было хорошо, кроме отсутствия мебели в жилье. Она попросила одолжить хотя бы кровать на время, чтобы нормально переночевать. На что глава наслега ответил ей, цитирую: «Вот я приехал сюда молодым и спал в палатке, когда строили этот поселок, а мы тебе квартиру даем. Вот молодежь пошла». В итоге девушка нашла какую-то сломанную дверь, постелила на нее что-то и переночевала так. В результате у молодого специалиста первые впечатления остались негативными, и она переехала в Якутск при первой возможности. Она грамотный специалист. Можно же было подумать о мебели, тогда вопрос с медиком был бы решен на долгое время.

Поэтому мы должны работать над тем, чтобы молодые люди оставались в районах и работали там. Я считаю, что там возможностей, наоборот, больше, чем в Якутске. Если человек ведет здоровый образ жизни и хорошо выполняет свою работу, то обязательно будет расти по карьерной лестнице.

Со мной было так же: сначала я работал на трех работах в своем родном населенном пункте. Где-то услышали, что я более-менее грамотный человек, и сразу предложили работать в банке. Стал там работать, хотя образования у меня не было. Сначала был консультантом, потом перешел в кредитный отдел, позже стал менеджером и в конце пару месяцев замещал руководителя филиала.

Ведь в первую очередь у молодых людей стоит вопрос самореализации, а не квартиры и зарплаты. Если человек чувствует, что он нужен и полезен, то он будет готов работать и за меньшие деньги.

— Давайте вспомним прошлый год, когда вы уезжали на СВО. Что вами тогда двигало? Была ли у вас подготовка к военным действиям?

— Да, я готовился полтора месяца, тренировался. Когда была объявлена частичная мобилизация, я хотел поехать.

Всю жизнь я рос в коллективе, в школе были друзья, активно состоял в землячестве. У меня всегда было так: если какая-то движуха происходит, то я не имею права там не быть, мы всегда были вместе. Мне 39 лет, большинство моих знакомых и друзей поехали воевать, были мобилизованы. Например, мой друг Коля Потапов, он работал в IT, был замом в АГАТУ и самым первым поехал добровольцем во время частичной мобилизации. Я им очень горжусь. Он выжил, был комиссован по тяжелому ранению и смог вернуться обратно. Многим не так повезло. Я больше не мог оставаться в стороне, как говорится.

Мне дали задания по работе, я все их выполнил. Уже, наверное, в третий раз договаривался об отъезде с руководством, и они меня отпустили, за что я очень благодарен.

Конечно, боевые действия я себе представлял совершенно иначе. Я, конечно, много разговаривал с ребятами, которые приехали оттуда — ранеными или здоровыми. Я считал, что был готов ко всему плохому, но оказалось не так. Вообще, каждый воспринимает всё индивидуально: у каждого солдата — свой рассказ, своя война.

Всё не как в фильмах, к сожалению. Постоянно происходят перебои, недопонимания с командованием и подразделениями. Вечно приходится всё перепроверять, когда заходишь в боевую зону. Я там понял, что человек — это существо, которое может привыкнуть ко всему. Сначала мне было очень сложно, а потом я более-менее стал привыкать.

Нынешняя война как прятки — вечно в поисках хорошего укрытия. Постоянно нужно двигаться, чтобы выжить. И всё время нужно смотреть, куда наступаешь. Я так ногу и потерял, потому что расслабился. В этот момент я думал, как приеду домой и буду есть домашнюю еду. На фронте ты постоянно голодный. То же самое с водой, жидкости вечно не хватает.

Помню, как под Новый год к нам занесли энергетики. Я так сильно радовался этой железной банке, всю ее залпом выпил и ощутил, как тело радуется всеми своими фибрами. Очень сильно сахара не хватало.

Из-за скудной пищи телу не хватало многих витаминов, из-за этого у меня начали болеть суставы, левая рука настолько ослабела, что не могла держать автомат. Поэтому стал пить добавки. Мне кажется, нашим бойцам, помимо всего прочего, надо отправлять витамины. Питание — это тоже очень важно. Дичи там много, но она на заминированной территории. Однако мы охотились, и что-то даже получалось. Помню, кабана добыли. Кто-то их не ел из-за того, что они трупами питались, но мне было всё равно, я очень нуждался в мясе.

— Вы были готовы к военным действиям? Вы понимали все риски?

— Я воспринимаю себя тогда и сейчас как двух разных людей. Был случай, когда мы эвакуировали одного солдата. Шли через заросли, было очень сложно. Я выбился из сил, ноги меня практически не держали, кроме того, нас преследовал дрон-камикадзе. В тот момент я подумал, что если даже умру, то главное — погибнуть с пользой для сослуживцев. Просто одним предложением не описать. А здесь я сижу, мне почти 40 лет, и начинаешь бояться того, что стареешь. На фронте живешь одним днем. Поэтому не скажу, что я не был готов.

Я не чувствовал панику, когда рядом что-то взрывалось. Каждый человек на этот хлопок реагирует по-разному. Мне, например, всегда хотелось посмотреть на взрыв, для этого я специально чуть-чуть выглядывал из укрытия.

Я понимал все риски. Конечно, ранение доставляет неудобства, не могу делать того, что мог раньше. Я даже завещание написал. Но, если честно, мне казалось, что это меня не коснется. Каждый думает, что пуля пролетит мимо. Могу сказать, что не чувствую себя инвалидом, стараюсь ходить на сенокос и тому подобное.

— Как вы получили ранение?

— Я шел первым в группе. Мы заходили на боевую задачу — осмотреть новое место для полетов. Также должны были произвести дистанционное минирование троп противника и поработать со сбросами по укрепленным позициям врага. Когда почти подошли к месту, услышали выстрелы артиллерии, и на автомате запрыгнул в воронку от снаряда. В прыжке увидел, что там много противопехотных мин. Что я мог сделать? Я просто летел туда. Всё сжалось внутри, увидел, как взорвалась моя нога. Последнее, о чем я успел подумать, что не хочу потерять руки, и прижал их к себе. Подумал, что это конец. Почувствовал, что упал, но взрыва не последовало. Благодаря силе взрыва и моего прыжка я не упал внутрь, а приземлился чуть сверху. Увидел труп солдата ВСУ и подтянулся к нему. Оказалось, что он прыгнул туда, остался без стоп, поднялся немного наверх и умер.

При этом подо мной лежали еще две мины, плюс у меня с собой была взрывчатка. Если бы эти две мины взорвались, то от меня ничего бы не осталось. Еще многие говорят, что из-за шока боль не чувствуешь, ничего подобного, я орал будь здоров. Нам инструкторы-медики говорили, что «боль — это хорошо», и я себе это тоже повторял — значит, я живой.

Старался не паниковать, но всё равно кричал. Как назло, еще у обезболивающих срок годности прошел, они не работали. Несколько часов шли, я старался прыгать, но потеря крови дала о себе знать, сил у меня потом совсем не было. Хочу передать огромное спасибо Мамону, он меня на себе тащил четыре с половиной километра. Мне помогали еще Трош, наш сапер, и погибший Эльгес, царствие ему небесное.

— Что вы думаете о смерти?

— С моим опытом могу сказать: человек не понимает, что умирает. Видел смерть одного человека. С группой эвакуации 272-го полка пошли на эвакуацию, сказали, что двое раненых. Дошли до блиндажа, а там трое лежат. Парни начали ругаться: «Почему три? Мы же были готовы только двоих вытаскивать». На что врач сказал: «Этот уже умирает». Оказалось, что у него нет ног и пробит живот. Однако он был в сознании и всё слышал.

Я сидел рядом с ним, смотрел на его ноги в легком ступоре. Он попросил у меня покурить. Я сам не курю, но постоянно старался таскать с собой хорошие сигареты, чтобы всегда был контакт с другими военными. Я дал ему сигарету. Он курит, смотрит на меня, на свои ноги и кивает: «Зато за Родину». Я не нашел, что ему ответить. Он не докурил до конца. Не знаю, что человек ощущает во время смерти. Может, смерть приходит как сон и жизнь проносится перед глазами.

— Что вы можете сказать людям с семьей и работой, которые хотят поехать на СВО?

— Если мужчина решил, то ничего не поделаешь — он пойдет. У меня ведь тоже семья, хорошая работа, но я решил для себя, и всё. Жена меня не сразу поддержала, но в итоге приняла мое решение и помогла мне. Ей, конечно, было тяжело, но мы справились.

Главный совет таким людям — это постараться всё закупить под себя: одежду, обувь и прицелы для автомата. Армейская экипировка, конечно, хорошая, но очень тяжелая. А в военных действиях каждый грамм имеет значение, ведь там всё на себе носишь. Я лично сам всё закупал. Потом перешел на уставную форму, но для начала, чтобы привыкнуть, рекомендую походить в своей одежде.

Военная форма неплохая, я ее оценил по достоинству. Она сильно не пачкается, ее удобно стирать. Дождевик тоже хороший: есть места, где тело может дышать, при этом он не продувается ветром. Ну и бронежилет уставной — «Ратник». Он тяжелый, но хорошо защищает. Однако я носил свой, который под меня подогнали. Класс защиты был ниже, чем у «Ратника», но зато легче.

Я почти все сбережения потратил на экипировку. У меня были свои охотничьи прицелы с двумя тепловизорами, я взял их с собой и там парням оставил.

Также желаю им удачи, чтобы берегли себя и не делали опрометчивых, лишних телодвижений. Ведь, возможно, меня бы не ранили, если бы не был таким «активистом». Много инициировал вылазок, постоянно летали, искали цели. Пытался долететь дальше всех.

Мы постараемся отсюда их поддержать, чтобы, когда они вернутся, здесь всё было достойно. Говорю это как руководитель министерства, которое курирует патриотическое направление.

— Вы вели подробный дневник в своем телеграм-канале. Раньше вели соцсети? Помогло ли вам это во время службы не только рассказывать о войне, но и отвлекаться на мирное?

— Сначала я не планировал вести дневник. Однако через какое-то время мне захотелось доводить информацию до друзей. На канале было 30 подписчиков. Я не ожидал, что там будут просмотры. Потом только узнал, что оттуда были репосты. Затем решил, что буду помогать подготовиться тем, кто планирует отправиться на СВО, чтобы у них было представление, как происходят военные действия.

Раньше я не особо любил давать какие-то комментарии, я не любитель хвастаться. Однако это действительно помогало отвлечься. Сейчас тоже, наверное, что-нибудь напишу, но только тогда, когда появится вдохновение, не каждый день.

— Какое событие периода вашей службы запомнилось больше всего?

— Наверное, перевязка после ранения. Это было очень жестко. Каждый раз, когда шел на перевязку, я покрывался потом. Я понимал, что будет не так больно, но всё равно боялся. Там было много раненых, поэтому никто не будет с тобой сюсюкаться, врачи работают как конвейер. Этот момент моей жизни останется со мной навсегда. Вместе с моментом взрыва. Помню ребят, которые погибли, тоже.

— Как бы вы охарактеризовали своих однополчан?

— Про них могу сказать только хорошее. Были, конечно, ссоры и даже драки, но все они — мужчины, которые отвечают за свои слова. Я их очень уважаю, ведь они сделали непростой шаг — защищать тех, кто ведет обычную мирную жизнь. По-другому относиться к ним никак не могу. Все солдаты равны, они делают всё, что от них требуется. Все рискуют самым дорогим.

— Как вы теперь относитесь к войне? Не поменялось ли ваше мировоззрение после пережитого?

— Нет, я не изменил свои взгляды. Мы боремся за существование и выживание нашего государства. Правительство и мы все старались для того, чтобы этой войны не было. Однако сложилась такая ситуация, и мы не могли поступить по-другому.

Как человек, я надеюсь, что остался прежним. Хотя друзья говорят, что я стал спокойнее.

— Вы говорили, что очень скучали по семье. Получалось ли у вас общаться с ними на фронте?

— Благодаря Starlink там везде есть интернет. Я поздравлял их с Новым годом, днями рождения. Выходить на связь прежде всего нужно самим родным. А мне всегда после разговоров становилось очень грустно, так как сильно скучаешь. Тем более я тогда свою младшую дочку еще не держал на руках.